felbert, мозаика странностей, felbert's freak collection

felbert


Мозаика странностей

Felbert's Freak Collection


Previous Entry Share Next Entry
Белые стихи одной левой
felbert, мозаика странностей, felbert's freak collection
felbert
Шведский поэт Тумас Транстрёмер удостоился чести получить Нобелевскую премию по литературе в этом году. Как говорится в официальном заявлении Нобелевского комитета, "за то, что его краткие, полупрозрачные образы дают нам обновлённый взгляд на реальность". После тяжёлого инсульта в начале 1990-х годов у поэта отнялась правая часть тела, речь и способность владеть пером. Тумас не сдался перед болезнью и научился писать левой рукой, освоив также игру на пианино в одну руку. Недавно ему исполнилось 80 лет. Всю жизнь Тумас прожил в родном городе Вестерос. Главная особенность творчества - белый стих. Впрочем, наши литературные переводчики умудрялись некоторые из них переводить более менее рифмованно. Вот один из них, который произвёл на меня впечатление:

Крыши у мира нет. Есть – стена, сделай шаг –
и начинается шум, таверна
со смехом и руганью, бой часов и битье по зубам, свояк
с поехавшей крышей, пред коим дрожат безмерно.

Дикий взрыв и топот опоздавших спасателей. Корабли,
надутые ветром и важностью. Деньги, стремящиеся в основе
своей не к тем людям. Претензии, что легли
на претензии. Тюльпаны в поту от предчувствий соцветной крови.

С этого места, сквозь стену – прямехонько в мастерскую,
в мгновенье, живущее дальше само
собой. "Урок музыки" и (я рискую
ошибиться) "Женщина в голубом, читающая письмо" –
она на восьмом месяце, у нее два сердца, но вера
одна. Позади нее карта какой-то Terra

Incognita... Дыхание замирает... Неизвестная голубая
драпировка сливается с креслами. Золотые
гвозди врываются в комнату, застывая
в воздухе, как не забитые, а – влитые.

Уши заложены от глубины и высоты одновременно.
Это – давленье на стену с другой ее стороны.
Оно заставляет явленья парить. А стены
делают кисть устойчивей. Наличие же стены

рано иль поздно толкает на
прохождение сквозь... Это – нужно, хоть после – нужна аптека...
Мир – один, ну а стен... Стена
есть, по сути, часть человека,
ибо знает он или не знает, а это – ген
взрослых... Лишь для детей не существует стен.

Где кончаются стены, там
начинается небо. Как молитва стен пустоте.
И та
лицо обращает и шепчет нам:
"Я – открыта. Я – не пуста".



Орлиные скалы

Рептилии
за стеклом террариума —
недвижные и странные.

В тишине женщина
развешивает белье.
Смерть спокойна.

Во глубине глубин
плывет моя душа —
тихо, как комета.


Сон Балакирева

Черный рояль, глянцево-черный паук,
дрожит в паутине, сплетаемой тут же. Звук

в зал долетает из некой дали,
где камни не тяжелее росы. А в зале

Балакирев спит под музыку. И снится Милию
сон про царские дрожки. Миля за милею

по мостовой булыжной их тащат кони
в нечто черное, каркающее по-вороньи.

Он в них сидит и встречается взглядом
с собой же, бегущим с коляской рядом.

Он-то знает, что путь был долгим. Его часы
показывают годы, а не часы.

Там плуг лежал в поле, его разрыв,
и плуг был мертвою птицей. Там был залив

с кораблем, почти что затертым льдами,
темная палуба, люди толпятся там, и

дрожки буксуют, скользят ободья,
будто месят шелк, и корабль-то вроде

как военный. Написано: "Севастополь".
Он поднимается на борт. Навстречу матрос, как тополь:

"Гибели ты избежишь, если сможешь сыграть на этом", –
и показывает на инструмент, похожий по всем приметам

на трубу или фонограф, или же на запчасть
неизвестной машины. Есть, от чего запасть.

В столбняке от страха, он понимает: это
то, что ход обеспечивает у корвета.

Он оборачивается к матросу, который ближе
к нему, и умоляет того: "Смотри же,

перекрестись, как я, перекрестись, не стой!"
Матрос смотрит сквозь него, как слепой,

руки – раскинуты, голова – как спущенный шар.
Поза – прибитого к воздуху. Тут удар

барабана. Еще один. Аплодисменты! Сон
обрывается. Балакирев вознесен

тысячей крыльев, гремящих в набитом зале.
Он видит, как музыкант покидает рояль, и

врываются звуки с улицы, куда уже бросили дрожжи.
И дрожки во мраке тают секундой позже.


Гоголь

Шуба холодная, негустая, как голодная волчья стая.
В лице – белизна. Листая
свои страницы, он слышит из чащ протяжный
вой ошибок, фантомный смешок потери.
И сердце лопается, как бумажный
обруч, когда в него прыгают эти звери.

Закат по стране продвигается, как лиса,
задевая хвостом траву и не бередя лица.
Небо гремит копытами, тень от брички
бросая на желтые окна (возьмем в кавычки)
имения моего отца.

СПб упирается в меридиан
(ты видел башню недоупавшую?) вымиранья,
и во льду кварталов последний из горожан
фланирует, как пиранья.

А он изнурен постом и стадным смехом. Но смех
расплылся над кромкой лесной. Трухлявы
столпы человечества. Как лоснится
Млечный Путь душ, как белый сверкает мех!
Так взойди в свою огненную колесницу
и вон из этой державы!





promo felbert april 3, 2014 11:11 7
Buy for 100 tokens
"Свыше 10 000 просмотров в сутки за 100 жетонов. По вопросам серьёзного сотрудничества пишите на felbert@yandex.ua"

  • 1
здорово, я считаю по праву дали ему премию

поддерживаю

Хорошо. Не зря читал.

Заставляет задуматься. Есть стихи на эмоциях, а есть вот такие.. необычные

У меня слишком скучный традиционный вкус на стихи...

не понравилось?

Не-а.
Но трава у него, похоже, забористая.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account